credentes (credentes) wrote in ru_middle_ages,
credentes
credentes
ru_middle_ages

Categories:

Катаризм и семья 1

Анн Бренон


Катаризм и семья в Лангедоке 13-14 столетий


Исследование, основанное на источниках инквизиции


 
Вступление: соответствующие источники
 
      Огромное количество теоретических источников - от теологических томов до антидиссидентской полемики c одной стороны, до литургических книг, катехизисов и иных текстов катарского происхождения, с другой - дают возможность историкам создать довольно точную современную картину катаризма и его христианских требований. Достаточно много других, в основном нарративных, источников, показывают, насколько глубоко катаризм внедрился в окситанское общество еще во второй половине двенадцатого века, так глубоко, что Папа Римский решился провозгласить крестовый поход против светской аристократии, защищавшей диссидентскую Церковь. 
    

 Репрессии катаризма в тринадцатом и четырнадцатом столетиях собрали и аккумулировали множество источников юридического характера, реестры инквизиции, которые сегодня дают нам возможность заглянуть в самые глубинные, интимные пласты жизни Окситании того времени, особенно в социальной и социологической области, и увидеть наиболее тесные связи семейного характера. Работая с этими реестрами, можно достаточно четко составить глобальное представление об окситанской семье в тринадцатом столетии. В этой статье я буду использовать информацию, которую удалось обнаружить в реестрах инквизиции, чтобы понять взаимоотношения, давшие возможность окситанским семьям проникнуться катарским религиозным духом. Также я надеюсь, что моя статья разрушит стереотипы, созданные некоторыми доктринальными источниками и полемистами того же тринадцатого столетия, представляющие катаризм, как явление антисоциальное, негуманное и социально опасное - взгляд, который противоречит фактам. (1).
 
1. Основания данного исследования. Точка зрения инквизиторов.
 
      Яркий и безжалостный свет реестров инквизиции беспощадно выявляет всех - от высших до низших сфер общества: рыцарей, работников, аристократов, горожан и крестьян, бросившихся в объятия диссидентской веры. Это идеальный материал для изучения структуры семей. Инквизиция была установлена в 1233-1235 годах. Ее миссией было вернуть в лоно католической веры окситанское население и умиротворить его, легитимизировать результаты войн и королевских завоеваний, подавить любое проявление ереси. Инквизиция сочетала карательную функцию с исповеднической, добиваясь покаяния населения, отречения его от ереси и воссоединения с католицизмом, накладывая соответствующие наказания и играя также роль репрессивной судебно-следственной системы (Inquisitio haeretice pravitatis), используя исповеди в качестве показаний и основываясь на информации доносчиков. Но главной ее целью было выследить и выловить всех подпольных проповедников.  
      Исходя из этого, Инквизиция делала свое дело так дотошно, как это было возможно. Фактически, это был передвижной трибунал: его члены приезжали в город, допрашивали всех его обитателей, и записывали эти исповеди-показания-доносы в реестры. Целью таких допросов и призывов к покаянию было добраться до самой сути связей, лежащих в основе семьи и общества. В интересах инквизиторов было собрать как можно больше информации о наиболее тесных и широких связях тех свидетелей/подозреваемых, которых они допрашивали. И даже если теперь наши мотивы абсолютно отличаются от их тогдашних мотивов, мы разделяем их интерес, как бы оставляющий открытыми перед нами все двери окситанских домов…
      Следующее десятилетие после падения Монсегюра в 1244 году ознаменовалось началом неуклонного исчезновения веры катаров: ее слишком систематически уничтожали в окситанском обществе. Фактически, все источники по данной проблематике можно сгруппировать по двум главным периодам. Принимая во внимание факт, что допрашиваемые в 1240 году вспоминают о событиях, имевших место «сорок лет назад и более», то есть перед крестовым походом 1209 года,  я вначале прослежу обстоятельства, когда катаризм свободно развивался в семье и обществе Окситании, и успешно сопротивлялся первым волнам репрессий. Затем я буду рассматривать события, начиная с 1240-1250-х годов и далее, следя за медленной смертью окситанского катаризма, растянувшейся фактически на целое столетие.
      Из чисто практических соображений, связанных с сохранившимися записями реестров инквизиции, я сосредоточусь на Графстве Тулузском - Лаурагэ, Ланта и Тулузэ, с экскурсами в Альбижуа и графство Фуа. Это не значит, что катаризм в этих областях был распространен больше, чем где-либо. Просто источники, на первый взгляд такие обширные (более чем 5 600 показаний в манускрипте MS 609 Тулузы, реестры Бернарда де Ко и Жана Сен-Пьера) - это всего лишь часть первоначальных реестров инквизиции. Так что эти результаты только относительны, особенно в количественном и картографическом аспекте, и я бы предостерегала от всяких огульных обобщений касательно цифр и процентов в этом отношении.  
      По контрасту, качество информации в этих реестрах ошеломляюще богатое; они дают нам такое разнообразие подробностей и взглядов, способов жизни и веры целого общества, что мы можем узнать довольно интимные вещи из жизни семей, охваченных катаризмом, семей, состоявших как из простого союза родители-дети, так и огромных семей, фамилий. В Лаурагэ и Ланта под скромной крышей, как правило, ютились супружеская пара, ее дети, возможно, бабушка или теща, и реже шурин или золовка. Тетки, бабушки и кузины регулярно приходили навещать их. И очень часто они были катарскими Добрыми Женщинами…
 
Катаризм и семейные связи.
 
      Перед тем, как я начну цитировать источники, приводя общеизвестные факты о том, чем был окситанский катаризм, я попытаюсь создать атмосферу, чтобы читатель почувствовал себя как дома среди катарских семей, описываемых мною. (2). Катаризм был одновременно Церковью и религиозным орденом, а его основной чертой было то, что он не признавал христианской легитимности ни Римской Церкви, ни Папы. Это был религиозный орден кающихся монахов и монахинь, следующих правилам апостольской жизни, и таким образом, обязанных жить общинной жизнью, молитвой, работой, дисциплиной и иными монашескими обетами. В то же самое время, это была Церковь, со своей епископальной иерархией, присутствие которой отмечается в Лангедоке уже со второй половины двенадцатого столетия (Сикард Селлерье в Альбижуа около 1165 г.), а немного раньше в Рейнских землях (Льеж, 1135 г.), организованная вокруг епископов, в чьих руках была власть посвящать в проповедники путем передачи Святого Духа.
Катарские монахи и монахини соединяли в себе черты как черного, так и белого духовенства. Как братья и сестры, живущие в миру, они были обязаны совершать пастырскую деятельность, просвещать евангелием верующих, или верующих в еретиков, как выражалась Инквизиция. Как служители Церкви, связанные монашескими обетами, они должны были уделять таинство, которое, с их точки зрения, смывало грехи и спасало души, -  consolament или крещение Духом через наложение рук. В соответствии с их литургическими текстами, это единственное таинство, основанное на Писании и доказывающее, что их Церковь была истинной Церковью Христовой (которой Христос дал право связывать и развязывать).
      Таинство брака было для них одним из таинств «лживой Католической Церкви», тем таинством, которое катарские проповедники отвергали особенно категорично. Эта глубокая оппозиция браку как таинству была главной чертой многих христианских диссидентских движений, начиная с 1000 года - с того времени, когда Грегорианская реформа учредила браки среди мирян, благословляемые священниками, и тем самым институализировала «вмешательство Святого Престола в матримониальные дела» (3).
      Мнение, что целомудрие является признаком чистоты или доказательством чистоты, так же старо, как и само христианство; ему придавалось особое значение в раннее Средневековье, когда многие монахи любили в возвышенных тонах теоретизировать о своем статусе девственников, возвышающем их на шкале добродетелей и ведущем прямо в небеса. В такой ситуации установление христианского брака давало мирянам надежду на спасение, несмотря на их недостойные условия жизни. Катары разделяли отношение своих католических коллег к плоти, и систематизировали эту древнюю идею, приписав присущие плоти функции и желания дьяволу, назвав ее плащом из шкуры или телесной тюрьмой, созданной дьяволом, Князем мира сего, и которая призвана улавливать души, на самом деле являющиеся ангелами, падшими из Божьего рая в этот мир.  
      Богатые источники Инквизиции дают нам возможность увидеть, как монашеская идеология, предшествовавшая Грегорианской реформе, сумела успешно оказать влияние на определенную часть западного мира в двенадцатом и тринадцатом столетиях. Очень часто спекулируют на том, что отказ катаров признавать телесный союз священным должен был играть опасную роль для средневекового христианского населения. Часто эти спекуляции основаны на генерализации - и даже перекручивании - других принципов катаров, таких как отрицание мира и плоти (4), возвышение аскетизма и тяга к небесной отчизне. Поэтому будет очень интересно посмотреть на документальные источники, способные бросить свет на то, что было на самом деле, и увидеть в обществе катаров обычную христианскую общину со своей спиритуалистической религиозностью.
 
2. Поддержка катаризма
 
      Те, кто дают сведения перед Инквизицией, единогласно совпадают в одном пункте: в те годы, «сорок лет назад и больше», то есть, около 1200 года, «еретики жили открыто» в деревнях, «и у них там были свои дома»… Вследствие этого, даже те обитатели данных населенных пунктов, которые не особенно хотели встречаться с ними, вынуждены были проходить мимо них, встречаться с ними на улицах маленьких городков, бургад, или во дворе castrum, замков; а верующие могли беспрепятственно искать их, вызывать их и принимать их у себя дома. Благодаря очень cплоченной жизни внутри  castrum и бургад, доступное, близкое христианство, которое воплощал катаризм,  смогло распространиться в этом обществе со скоростью лесного пожара. И таким образом оно вошло в дома и семьи.

Семьи верующих  

 
      Серьезные исследования окситанского общества катаров показывают нам, что уже поколение времен 1180-х годов, если не раньше, считало катаризм фактически семейной традицией, где дети воспитывались в этой вере с ранних лет. (5). Кто-то рождался в семье катаров, в то время, как его сосед - в семье католиков, и религиозные условия семьи играли, как правило, определяющую роль, если даже человек впоследствии мог уже сам определиться.  
      И в самом деле, показания демонстрируют нам очень маленькое количество отдельных, изолированных верующих. Верующие признаются в том, что они верили, что диссиденты были хорошими христианами, и могли принести им спасение, они декларировали, что принимали, ритуально приветствовали и слушали проповеди катарского клира, что они принимали участие в их религиозных церемониях, и фактически в большинстве случаев практиковали свою религию в семейном контексте. Только в некоторых случаях мы наблюдаем семьи, разделенные по религиозному признаку, но такие случаи скорее исключение, чем правило. Очень часто происходит так, что одни и те же верования разделяют несколько, или чаще всего большинство членов семьи, так что можно даже говорить о катарских семьях. Арнода де Ламот свидетельствует об этом в своих показаниях перед Инквизицией в 1244 году. Вот какая сцена происходит около 1208 года:
      «Однажды две женщины-еретички, чьих имен я не знаю, прибыли в Монтобан, в дом моей матери, Аструги. Эти две женщины проповедовали там, в моем присутствии, и в присутствии моей сестры, Пейронии, и моей матери, Аструги, и Ломбарды, вдовы моего дяди, Изарна д’Ауссака. (6).
      Затем две девочки были представлены их матерью катарской сестринской общине в Виллемур, где, после прохождения своего неофитства, их крестили, как раз перед крестовыми походами. Очевидно, вопрос их персонального призвания в данном случае не поднимался. После того, как крестоносцы вторглись в этот регион, девочки вернулись обратно в профанный мир, а их мать на этот раз представила их епископу Кагора, чтобы он позволил им воссоединиться с католической верой. Однако, как только мир был восстановлен, около 1220 года, обе молодые девушки снова приняли свои обеты, и на этот раз их мать, Аструга, сделала это вместе с ними. Три женщины из рода Ламот были крещены их родственником Бернардом де Ламот, коадьютором епископа Тулузы, и всех их ожидала долгая религиозная карьера, которую трагически оборвала Инквизиция.
      В 1208 году дама Аструга де Ламот, очевидно, потеряла своего супруга, хотя возможно, что овдовела она еще раньше. У нее была очень большая семья: нам известно, что в 1241 году у нее было девять живых детей.  Может быть, именно поэтому она решила отдать двоих младших дочерей, Арноду и Пейронию, Церкви катаров, и ждала, пока не встанут на ноги остальные дети, чтобы и она сама могла посвятить себя «Богу и Евангелию». Возможно, Арнода и Пейрония были в некоторой степени «посвящены» как бесприданницы, подобно многим таким девочкам, уходившим в диссидентские монастыри, по свидетельству доминиканского автора Журдена де Сакс. Нам известны имена нескольких девочек, за которых подобный выбор сделали их матери: Азалаис де Перейль, Мабилия де Лаурак, Гайлларда дю Ма, дочери аристократов; и Раймонда Гаск, Эрменгарда Бойер и Сегура Видаль, дочери крестьян или ремесленников из Ле Ма Сент Пуэлль. Те из них, которые потом были возвращены назад в католичество, в основном братом Домиником, и отказались от религиозного пути своей жизни,  чтобы выйти замуж,  тем не менее, при этом оставались искренними катарскими верующими. В свою очередь Арнода и Пейрония, будучи уже взрослыми девицами, приняли самостоятельное решение снова стать служительницами катарской Церкви.
      Оставшиеся семеро детей Аструги – Марода, Дульсия, Бернард, Бертран, Гийом Бернард, Гюги, Раймонд и даже Гаррига, жена Бертрана, как мы знаем, продолжали посещать, чествовать и защищать свою мать и сестер, избравших монашеский образ жизни, несмотря на то, что последние вынуждены были уйти в подполье и любой контакт с ними подвергал контактирующего опасности. Все они были осуждены в 1241 году инквизитором Пьером Селланом. Таким образом, семья Ламотов являет собой типичный пример того, как фактически все члены семьи принадлежат к одной и той же вере: вдова, девятеро ее детей, все они являются верующими, а трое из них даже принадлежат к катарскому клиру. Их ближайшие родственники – а среди них, по крайней мере, были одна из невесток и тетя – тоже были добрыми верующими, а двое двоюродных братьев – Бернард и Жирод де Ламот, занимали высокие посты в иерархии Тулузской Церкви.
 
      Церковь в семье/ Семья в Церкви
 
Читая показания перед Инквизицией, удивляешься очень активному присутствию катарского клира в самых внутренних, интимных кругах окситанского общества. У многих семей верующих, так же как и у Ламотов, по крайней мере, один близкий родственник принадлежал к катарскому клиру. Многие верующие признаются в том, что их мать, сестра, или дядя были еретиками,что означает служителями катарской Церкви. Так, из показаний собранных Бернардом де Ко и Жаном де Сен-Пьерр в 1244-1245 годах (Тулуза, MS 609) в Сан-Мартин-Лаланд в Лаурагэ, следует, что из 388 жителей, упомянутых в 251 собранном в этом городке показании, 158 были верующими, как женщинами, так и мужчинами (из них 16 принадлежало к аристократии, 40 были богатыми  горожанами, 16 – ремесленниками, 5 – слугами и 81 – скорее всего крестьянами). Еще 15 людей были Добрыми Мужчинами и Женщинами: 2 из них принадлежало к аристократии, 9 – к богатым горожанам, 1 ремесленник и 3 крестьян. Пропорция мирян и монахов у катаров, таким образом, была один на десять верующих, что означает, что почти каждая семья  имела хоть одного человека среди Добрых Людей. (7).
Уйдя от мирской жизни, диссидентские монахи и монахини – бабушки, дяди, и часто тети - живя в другом месте, тем не менее, продолжали играть активную роль в религиозной жизни своей семьи. Среди семьи совладельцев Ле Ма Сент Пуэлль, фактически каждый – сыновья, дочери, невестки и зятья, внуки, племянницы и племянники – за исключением одного из сыновей, ставшего католическим священником – регулярно виделись и приглашали к себе бывшую главу семьи Гарсенду и ее дочь Гайлларду, ставших Добрыми Женщинами. Они ели с ними и говорили с ними в общинном доме, где те жили, а Гарсенда даже на какое-то время оставляла свою общину, чтобы ухаживать за своим больным внуком, Отом де Квидер. Ее невестка, Флор де Бельпеш, присоединилась к ней, уйдя из дома после скандала со своим мужем, Гийомом дю Ма. Ломбарда, их тетя и ее ритуальная компаньонка, часто навещали и наставляли в христианской вере семью Коффиньял в Фанжу…
Бабушки (avia), принявшие обеты, нередко забирали с собой своих внучек и даже внуков, чтобы воспитывать их в своей вере: Дульсия де Гузен из Сан-Мартин-Лаланд поступила так со своими внуками Бернардом и Гийомом; Раймонда де Дюрфор из Фанжу воспитывала так свою внучку Везиаду де Фесте. Дульсия де Гузен, будучи Доброй Женщиной, провела пять лет, между 1225 и 1230 годами (когда репрессии еще не были такими сильными) под одной крышей со своим сыном Пьером и невесткой Амадой в Сан-Мартин-Лаланд, в обществе Бернарды, тоже монахини и ее ритуальной компаньонки.
Тети (amitta), очевидно, проявляли особую активность. Они нередко забирали с собой племянников и племянниц, которых воспитывали в общинах. Это подтверждается очень многими показаниями. Например, Азалаис Бернард из Ле Ма Сент Пуэлль в детстве провела пять лет со своей тетей Гильельмой, которая обучала ее в женской общине в Верден-Лаурагэ; Диас, жену Понса Амиеля, нотариуса из Мираваля, воспитывала в Лабеседе ее тетя Росса и ее компаньонки; Морин Бускет из Виллесискл родители отдали в семилетнем возрасте на воспитание ее тете Каркассон Марти, которая обучала ее в общине в Кабарет до вторжения крестоносцев; Раймонду и Флоренсу, двух сестер из Ле Ма Сент Пуэлль воспитывала их тетя Гильельма Одена, тоже в женской общине в Кабарет. (8).
Без сомнения, в этом был также социальный и экономический смысл. Девочек кормили, поили и давали им крышу над головой катарские религиозные общины, а они помогали Добрым Женщинам. Это облегчало бремя семьи. В то же время они получали там «хорошее образование», как религиозное, так и общее. Тети не забирали их с собой для того, чтобы они проходили религиозное обучение неофитов: скорее, так поступали матери, принявшие монашеские обеты и забиравшие с собой дочерей.
Что касается главной семейной ячейки, то очень часто показания говорят нам о том, как мать и отец, довольно часто вместе, решают принять монашеские обеты. Намного реже встречаются случаи, когда отец один решает стать монахом, хотя примеры жены, самостоятельно принимающей такое решение, встречаются чаще.
Ситуации в этом отношении были абсолютно разные. Как правило, матери и жены ждали, пока они не овдовеют и пока не подрастут их дети, а потом уже решали вопросы своего личного спасения. Я уже упоминала Астругу де Ламот. Так поступила знаменитая Эксклармонда де Фуа, и, как это показал Мишель Рокеберт, так делало большинство «катарских матриархинь», аристократок и жен богатых горожан из Фанжу, Лаурак и Ле Ма Сент Пуэлль. В мирное время женщины их ранга относились к вопросам спасения с не очень большим рвением, откладывая свое крещение до того, как они достигнут пожилого возраста. Но бывало, что благородная дама могла оставить своего супруга, чтобы последовать за своим святым призванием, которое она внезапно услышала. Так было с Одой де Фанжу и Филиппой де Фуа в 1204 году; их мужья, уважая их выбор, освободили их от брачных уз. Правда, не все мужья демонстрировали подобное понимание. Тем не менее, можно сказать, что обвинения против катаризма в том, что он нарушал гармонию между супругами и вел к разрушению социального порядка, абсолютно беспочвенны, поскольку подобная его позиция скорее вдохновляла идеи духовной и материальной независимости среди жен и матерей.
Фурньера де Перейль, например, сбежала от мужа около 1200 года и вступила в сестринскую общину в Лавеланет, забирая с собой Азалаис, свою юную дочь, которую она тоже уговорила принять монашеские обеты; Флор де Бельпеш оставила своего мужа Гийома, одного из совладельцев Ле Ма Сент Пуэлль, и нашла убежище у своей свекрови Гарсенды, в женской общине. Несколько других, неудачно вышедших замуж женщин, сумели воспользоваться альтернативой, которую предлагали им катарские сестринские общины, на то время бывшие яркой формой женской эмансипации, которые давали женщинам возможность жить доходами от собственных трудов, а не зависеть от доминирования мужчин. Дульсия Фауре, из Велленев ля Комталь, оставила своего мужа около 1206 года, когда она была еще очень молодой, чтобы присоединиться к Добрым Женщинам своей деревни, Гайлларде и ее компаньонкам, а потом была представлена как неофитка сестринской общине, возглавляемой Бланш де Лаурак в Кастельнодари. В конце концов она отказалась от своего намерения, не выдержав суровой аскетической жизни катарских монахинь, о чем она свидетельствует, сорок лет спустя, перед инквизитором Бернардом де Ко. (9)
Но часто, когда мы говорим о семье, то видим, как и мать и отец, одновременно принимают решение придерживаться монашеских обетов катаров. Подобная ситуация является очень характерной для катаризма, и о ней есть очень ранние свидетельства. Подобные случаи отмечаются  Ефимием из Периблетоса в богомильских общинах в Малой Азии около 1030 года. В 1145 году, Жоффре д’Оксерр отмечает пример такой решительной супружеской пары в Тулузе, которая отказалась от материальных богатств и оставила родственникам своего малолетнего ребенка, присоединившись соответственно к мужской и женской общине в одной из окситанских бургад, которые уже тогда, во времена миссии Бернара из Клерво, считались в этом регионе рассадниками ереси. В начале тринадцатого столетия такие примеры совместных решений были многочисленны и характерны для супружеских пар, достигших достаточно пожилого возраста, дети которых уже выросли и встали на ноги. Тогда родители начинали думать о своей религиозной жизни, как это случилось с Фэй и Пьером де Дюрфор, совладельцами Фанжу. Двое из их детей, Пьер и Индия, последовали их примеру; но часто информация, которую можно обнаружить в показаниях, слишком мала, чтобы делать обобщения.
«У меня была сестра по имени Риксенда» - сознается Гийом Грэйль из Ле Кассе, в 1245 году. «Она стала еретичкой, а ее муж Бернард Когуль тоже стал еретиком; они оба оставили castrum и жили в лесу очень долгое время; это было 25 лет тому назад и больше (то есть это было около 1220 года)…
Человек, дающий показания – как другие жители городка – очень часто говорили о том, что они встречали Доброго Человека Когуля и Добрую Женщину Когулю, во время их евангельской деятельности, и каждый/каждая из них были соответственно с soci или socia, то есть с мужчинами или женщинами – ритуальными компаньонами.
«Мой отец Раймонд Отье и моя мать Раймонда, его жена, оба стали еретиками», - признается Гийом Отье из Виллепинте, в том же году (1245). «Потом оба они обратились и примирились с католической верой, благодаря святому Доминику и аббату Виллелонге. Это было тридцать лет назад, и они получили свои письма о воссоединении (около 1215 года). Но моя мать Раймонда решила вернуться к своим еретическим извращениям, снова стала еретичкой и ее сожгли. Но я никогда не кланялся ей…(10).
Могут ли эти случаи, когда оба родителя принимали религиозное призвание, рассматриваться как потенциальная угроза семье и социальным связям? Исследователь легко может заметить, что часто, если не всегда, дети тоже старались следовать по религиозным стопам родителей, особенно следовать примеру матери. Иногда мы можем видеть как целые семьи, единым блоком вступают в катарскую Церковь, как, например, Дюрфоры (оба родителя, дочь и сын) или семья католического епископа Каркассона Бернара Раймонда (его мать, двое братьев и две сестры были Добрыми Мужчинами и Женщинами). Я уже упоминала об альянсах мать-дочь, как, например, Аструга, Пейрония и Арнода де Ламот, но были и другие. Такие примеры очень многочисленны и показывают, что семьи поставляли в катарский клир не только пожилых людей, родителей, более часто матерей, дети которых уже выросли – так что демография Окситании не была поставлена под угрозу – но иногда и более молодых мужчин и женщин, отказывавшихся от брака и рождения детей.  
Люди, дающие показания, часто даже называют одним родовым именем группы родственников, одновременно принимавших монашеские обеты катаров. Например «Ругьеры» - это сестры Диас, Пейрония и Гильельма, дочери семьи Ругьеров из Виллепинте; все три сестры стали Добрыми Женщинами, и мы можем проследить их судьбу в течение тридцати лет, от общины в Лабурд, где они жили перед крестовым походом, до Лаурагэ, где они прятались в период введения инквизиции, и до Ломбардии, куда они в конце концов эмигрировали в 1235 году или около того. Упоминаются также «Марморьеры» из Монтань Нуар, «Одена» и «Бруна» из Ле Ма Сент Пуэлль, или «Перрьеры» в Лаворе, родом из Тулузы. (11)
Tags: Жизнь и обычаи, Религия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments