credentes (credentes) wrote in ru_middle_ages,
credentes
credentes
ru_middle_ages

Categories:

Катаризм и отказ от телесности: окончание


Небольшая социология катарской сексуальности

На практике, в отличие от монахов и монахинь Римских орденов, желавших жить в целомудрии, и которые в подавляющем большинстве уходили из мира молодыми юношами и девушками, посвященными девственниками, изначально самоудаляясь из сферы репродукции, катарские монахи чаще всего имели за плечами прожитую жизнь. Добрые Мужчины и Добрые Женщины, как правило, были людьми почтенного возраста, вдовами или вдовцами, или же бывшими супругами, сознательно расторгшими супружеские узы, когда, достигнув того периода своей жизни, когда многочисленные дети уже выросли и даже женились, они задумывались о том, чтобы посвятить последние годы своей жизни спасению души.


 

Или же, безутешные от любовной печали, как дама трубадура Раймонда Жордана де Сен-Антонен, которая, узнав, что ее любовник умер, от отчаяния «se rendet en lorden dels eretge» («отдалась ордену еретиков». Vidas трубадуров). Конечно, были случаи, когда молодые Добрые Мужчины не выдерживали слишком героического целомудрия, и должны были совершать покаяние перед повторным утешением, а слишком юные Добрые Женщины возвращались в мир, чтобы выйти замуж и завести детей. Но огромное количество катарских монахов приносило обет целомудрия только в том возрасте, когда желания уже угасали, и в полном сознании того, от чего они отказываются.

Этих простых фактов из социологии катарских общин, доступных нам благодаря архивам Инквизиции, вполне достаточно, чтобы подвергнуть сомнению недоброжелательные обвинения в сторону катаризма, как угрозы европейской средневековой демографии – обвинения, оправдывающие, таким образом, его уничтожение. Эта реальность особо различима во времена «золотого века» - перед крестовым походом 1209-1229 годов: в те времена распространение катарского христианства в основном осуществлялось благодаря целой армии матерей и бабушек – властительниц дум своих детей и внуков, Добрых Женщин, принадлежавших к хорошему обществу, как Бланша де Лаурак. Но это оставалось правдой и для времен последних преследований, для начала XIV века.

Кроме того, на практике, перед тем, как начать думать о возможном достижении целомудрнной и святой жизни в катарских орденах, верующие – мужчины и женщины окситанских бургад женились, плодились и размножались так же, как и их соседи, верные Римской Церкви. На первый взгляд, это может показаться удивительным, поскольку известно, что Добрые Люди противостояли браку: но то, от чего они отказывались на самом деле, так это от сакрализации телесного акта, что с их точки зрения, было возмутительно. Придание браку статуса христианского таинства было для них явным искажением Писаний – единственный истинный брак имел духовную природу. Послушаем Добрых Людей Пейре и Жаума Отье:

«Они говорили также, что брак, о котором говорится в Евангелии… Церковь Римская практикует через притворство и фальсификацию, а не согласно Слову Божьему. На самом деле… это в раю Бог установил брак, и этот брак является союзом души и духа, участвовать в котором можно только в спиритуальном смысле, а не с помощью тел из плоти… Ибо в раю никогда не было преходящих тел, а только то, что чисто и полностью духовно, и Бог установил этот брак для тех душ, которые пали с неба несознательно или из-за гордыни, чтобы они могли в этом мире, посредством этого брака Святого Духа, то есть путем добрых дел и воздержания от грехов, вернуться к истинной жизни, чтобы «двое были одной плотью», как мы можем прочесть в Евангелии.» (Реестр Инквизиции Жоффре д'Абли, 1308-1309).

Таким образом, для катаров, consolament представлял собой истинный брак – между Духом-Утешителем и душой. Что касается матримониального таинства, установленного папством, то они безжалостно обличали его фальш:

«Но то, что практикуется в Церкви Римской, как они говорили, осуществляется через совокупление двух различных тел, и они вовсе не представляют собой «двоих в одной плоти», но мужское и женское тела по отдельности.» (In ibid.)

Это абсолютно не означает того, что катарские верующие жили в воздержании. Брак, который они практиковали, был социальным союзом, а не таинством, ячейкой средневекового окситанского общества, как и любого другого. В принципе, катарская Церковь не вмешивалась в эту сферу жизни своих верующих. Однако, при этом можно наблюдать многочисленные и достаточно интересные феномены.

Прежде всего, поскольку брак не нес в себе ничего священного в катарском контексте, то кажется, что практика союзов по любви здесь была распространена больше, чем в других местах. Показания выживших в Монсегюре перед Инквизицией (1244), к примеру – причем, это пример не единственный, позволяют нам увидеть существование спутниц, называемых uxor amasia (жена-любовница), или даже просто amasia. Можем ли мы думать о более или менее молчаливом поощрении союзов, основанных на любви, а не только на интересе семейных кланов? Играл ли здесь какую-либо роль контекст finamor трубадуров?

Конечно, нельзя отрицать, что некоторые верующие не преминули обратить эту двусмысленность в свою пользу, и, учитывая безразличие своих пастырей к матримониальной области, соблазнять красавиц. Как хорошо известный Пейре Клерг, священник Монтайю в первые годы XIV века, полностью впитавший катарскую традицию своей семьи…

Но, вопреки этой логике, кажется, что последние Добрые Люди имели тенденцию «женить» свою паству между собой. Во времена инквизиторской опасности это имело значительный эффект, чтобы не дать волку-доносчику пробраться в овчарню. Мы видим, что подпольщики поощряли молодых верующих жениться между собой по тому принципу, что «лучше посадить перед своими воротами добрую смокву, чем злобную колючку». Добрые Люди «заключали» браки и влияли на семейную жизнь верующих советами, к которым прислушивались, иногда даже непосредственно свидетельствуя обоюдное согласие жениха и невесты – но без всякой сакрализации церемонии. Пейре Маури рассказывает инквизитору Жаку Фурнье о том, как на рождество 1319 года Добрый Человек Гийом Белибаст женил его на катарский манер на верующей Раймонде Марти, сказав им просто, чтобы тот и другая обменялись взаимными обещаниями, а затем сдержанно заключив: «Можно сказать, что вы уже женаты»…

Пары таких верующих, на которых можно было с уверенностью рассчитывать, объединенных подобными браками, включающими телесное общение, играли очень важную роль в подпольной сети, отводя своей демонстративной супружеской жизнью всякие подозрения в еретическом целомудрии, в то время, как в таких домах тайно прятались еретические монахи. Но подобная практика, можно сказать, погубила последнего из Добрых Людей, Гийома Белибаста.

Rogier van der Weijden, Le Jugement dernier. Polyptyque. Musée de l’Hôtel-Dieu, Beaune. Photo D.R.

Берругете. Чудо с книгой Photo D.R.

Вместо заключения: случай Гийома Белибаста 

Разумеется, соблюдение обета целомудрия требовало определенных усилий от всех – и от Доброго Человека Гийома Белибаста, и от Доброго Человека Пейре Отье. Однако, бывший нотариус из Акса вступил на дорогу религиозного обращения между 50 и 60 годами, в возрасте, когда ему было относительно легко отказаться от всяческой телесной роскоши. Гийом, бывший пастух из Кубьер, присоединился к подпольной Церкви почти случайно, в расцвете юности. В ужасные 1309-1310 годы, когда в Каркассоне и Тулузе сожгли почти всех его товарищей, он бежал по другую сторону Пиренеев, поселившись вместе с маленькой общиной окситанских верующих, тоже бежавших от Инквизиции.

Чтобы обвести вокруг пальца арагонскую Инквизицию - поскольку он взял на себя ответственность за подпольные проповеди и служение для верующих – Гийом жил в городе Морелья под видом честного ремесленника. Он поддерживал такую репутацию, демонстрируя свой «брак» с верующей Раймондой Марти, растившую дочь, рожденную на родине. Верующие гордились своим Добрым Человеком, так хорошо игравшим эту роль, и даже делившим одну комнату со своей спутницей и даже, когда путешествие обязывало их спать в одной комнате в корчме, ночевать в одной постели одетыми, чтобы избежать контакта обнаженных тел. По крайней мере, таковым был теоретический принцип подобного сожительства. Но реальность была более сложной. Гийом Белибаст не мог постоянно сопротивляться телесному искушению, неоднократно уступая ему с Раймондой. Но он не смирился с этим и не махнул на все рукой.

Этот невезучий Добрый Человек, тем не менее, был монахом великой веры. Ведь ничто не мешало ему вернуться в мир и открыто жить с Раймондой, однако он не желал расставаться со своими обетами: дважды он проходил покаяние, и вновь был посвящен, примирившись со своей обескровленной Церковью, другим Добрым Человеком в изгнании, престарелым иерархом Раймондом из Тулузы. И, очищенный, он продолжал свое апостольское служение. Но зимой 1316-1317 года умер Добрый Человек Раймонд, и Гийом остался один из своего ордена. Последний из Добрых Людей. Но до самого конца он все же надеялся, что не последний. Весной 1321 года, после того, как он вновь нарушил в объятиях Раймонды обет целомудрия – и даже сделал ей ребенка, отцовство над которым взял на себя его друг пастух Пейре Маури – он отправился в безумное путешествие в пиренейское графство Дю Палларс, вслед за молодым человеком с хорошо подвешенным языком, который обещал привести его к двум другим Добрым Людям, чудом избежавшим преследований и скрывающимся. Увы, молодой человек служил на побегушках у Инквизиции. Его красивые слова служили ширмой для того, чтобы подороже продать Гийома Белибаста. Его арестовали в Тирвии, а потом передали каркассонской Инквизиции. Под конец лета инквизитор передал его в руки светской власти, архиепископу Нарбонскому, который сжег его возле своего замка в Виллеруж-Терменез.

Перед тем, как умереть в огне, Гийом Белибаст знал, что он уж больше не Добрый Человек, поскольку нарушил свои обеты. Но он не отрекся. Наоборот, любовник Раймонды проповедовал как достойный Добрый Человек, как последний из Добрых Людей – проповедовал фальшивому верующему, который предал его – что его не заботит, что станется с его телом, поскольку Богу не нужно ничего от этого мира, и что он надеется на свет Царствия:

«…[моя] душа поднимется к Отцу Небесному, где короны и троны уготованы нам, и сорок восемь ангелов в золотых коронах, украшенныхдрагоценными камнями, придут [за мной], чтобы отвести меня к Отцу…» (Реестр Жака Фурнье).

Возможно, Гийом Белибаст считал, что верой заслужил прощенье Божье.

Подводя итоги, можно сказать, что средневековый катаризм достаточно удачно балансировал между ангелизмом его клира и человеческим прагматизмом его верующих, овец, заблудившихся в ущельях мира сего, но уже вдохновленных светом. Они никогда не смешивали Бога с порывами «тел из глины», всегда рвущихся то к любви, то к войне. Они всегда проповедовали против насилия, но толерантно относились – как к чему-то, что угаснет и будет превзойдено – к сексуальному воспроизводству телесных темниц, как к неизбежному и трудному пути всеобщего искупления падших ангелов, стремящихся по дороге к Царствию.

Так неужели же это до такой степени угрожало христианскому обществу?


Взято из: http://www.evangile-et-liberte.net/elements/numeros/218/article8.html

 

Tags: Жизнь и обычаи, Религия, Секс и любовь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments