Роман Домнушкин (roman_ganzha) wrote in ru_middle_ages,
Роман Домнушкин
roman_ganzha
ru_middle_ages

Categories:

Спекулятивная грамматика как онтология

Среди историков философии существует мнение, что grammatica speculativa XIII и первой половины XIV века в действительности была не грамматикой, а «чем-то другим» [5, 323]. Вот как рассуждает известный медиевист Фредерик Коплстон: «Спекулятивный грамматист преследовал особую цель — создание науки грамматики. Излишне говорить, что средневековые мыслители прекрасно понимали, что грамматики разных языков различны. Однако некоторые из них были уверены, что изучение грамматики, которое они унаследовали от античности, может быть приведено в соответствие с аристотелевским понятием науки… Необходимо было открыть сущностную структуру, лежащую в основании всех различий, которые могли бы рассматриваться как «акцидентальные»… Эта понятийная структура, с точки зрения спекулятивных грамматистов, в значительной мере состояла из основных понятий или категорий, перечисленных Аристотелем. Считалось, что эта понятийная структура отражает онтологическую структуру…» [5, 323 — 324]. В этом рассуждении настораживает немотивированность перехода от «прекрасно понимали, что… различны» к «необходимо было открыть… структуру, лежащую в основании всех различий». Предполагается, что существовало чёткое понятие науки, возводимое к Аристотелю, и что в основание грамматики для придания ей статуса науки необходимо было положить аристотелевский список категорий. Однако более глубокое исследование показывает, что это не так или по крайней мере не совсем так.

Впервые представление о grammatica universalis появляется во второй половине XII века. Доминик Гундиссалин в сочинении Divisio Philosophiae пишет: «Видами грамматического искусства являются разнообразные языки — латынь, греческий, иврит, арабский и им подобные, поскольку в каждом из них содержится вся грамматика целиком со всеми её частями» (цит. по [9, 247]). Книпкенс анализирует складывавшуюся тогда конфигурацию научного знания: «С самого начала XIII столетия понятийный аппарат аристотелевской психологии, метафизики и физики вкупе с Analitica posteriora формируют научную модель… Грамматика встраивалась в общую картину науки путём приобщения к универсальному научному методу, к общепринятым техникам определения, объяснения и расположения материала. Согласно этой концепции грамматики, в каждом языке есть имена и глаголы, и в каждом языке они определяются одинаково, равно как и все остальные грамматические понятия. Научная модель, послужившая основой для такого понимания грамматики — это модель Род/Вид» [9, 247]. Создаётся впечатление, что аналогия между отношением универсальной грамматики к отдельным языкам и отношением рода к видам — это плодотворная научная метафора, основанная на сходстве, но не на тождестве. Учитывая это первое впечатление, рассмотрим фигуру Роджера Бэкона, который считается автором первой спекулятивной грамматики Summa grammatica (1245). То же самое отношение грамматики к конкретным языкам Бэкон рассматривает по аналогии с отношением субстанции к акциденциям: грамматика едина для всех языков в своей субстанции и может различаться только акциденциями. Тридцатью годами позже модист Боэций Датчанин рассуждает похожим образом, отождествляя общность, единство и субстанциальность грамматики, при этом он возводит эти качества к соответствующим качествам интеллекта.

Похоже, модель Род/Вид и модель Субстанция/Акциденция — это одна и та же научная модель. Между тем у Аристотеля (в интерпретации Порфирия) роды и виды — это ступени вертикальной иерархии сущностей, то есть субстанций (дерево Порфирия), латинское же слово accidens — это перевод аристотелевского «привходящего», то есть того, что одному и тому же может быть временами присуще, а временами — нет (быть сидящим, быть бледным). Привходящее включается Аристотелем в список предикабилий: определение, род, собственное, привходящее. У Порфирия к этому списку добавляется различительный признак, а место определения занимает вид (см. [7, 196 — 224]).

Нашла своё применение и аристотелевская классификация четырёх причин. Роберт Килуордби, который наряду с Бэконом развивал новое понимание грамматики, в предисловии к своему комментарию на Institutiones grammaticae Присциана исследует причины самого этого сочинения, которое рассматривается как эталон наукообразного построения грамматики. Он отождествляет материальную причину с предметом грамматики, формальную — делит на modus agendi (форму самого изложения, то есть приводимых определений, дистинкций, обобщений и примеров) и на ordinatio partium (порядок глав «Институций»). Конечная причина подразделяется на внутреннюю (совпадает с формальной) и внешнюю (включает в себя овладение правилами грамматики и искусством толкования классических авторов, а в конечном итоге — совершенство разумной души). Наконец, действующей причиной является сам Присциан (см. [9, 249 — 251]).

Более явным образом аналогия рода и вида действует при определении предмета грамматики. Предмет науки должен быть определён так, чтобы его можно было предицировать обо всём, что так или иначе изучается этой наукой. На этом основании Килуордби считал предметом грамматики не правильно построенное высказывание (oratio congrua), но определённым образом означающую речь (sermo congrue significativus), каковой являются и буква, и слог, и отдельное слово (см. [9, 248]). Впрочем, в сочинении De Ortu Scientarum Килуордби даёт ещё несколько формулировок предмета грамматики, некоторые из которых не удовлетворяют этому условию (dictio constructa, oratio constructa vel congrua secundum quod huiusmodi). Ещё одна формулировка такова: артикулированная звуковая единица в её способности к согласованию и к обозначению или сообщению (vox litterata ordinabilis propter congruum sive ordinabilis ad significandum vel ad informandum). По сообщению Сирридж, все эти формулировки Килуордби считал эквивалентными, но в рамках наиболее общей формулы sermo congrue significativus, охватывающей как законченные грамматические конструкции, так и элементы этих конструкций (см. [10, 123]).

Килуордби считает грамматику наряду с логикой и риторикой языковыми науками (scientia sermocinalis), то есть дисциплинами второй интенции. Если логика изучает лингвистически релевантную структуру реальности и представляет собой каркас научного познания, то грамматика изучает специфическую структуру языка, а вовсе не единый порядок сущего, мыслимого и высказываемого, как будут полагать модисты. Логика — форма бытия научного знания, грамматика — модус выражения этого знания. Килуордби явным образом отвергает возможность деления частей речи на основе аристотелевых категорий: «Поскольку части речи подлежат классификации не на основе различий между вещами, а на основании различий между modi significandi, и поскольку все вещи могут быть обозначены одним и тем же способом, то, как находящиеся в некотором состоянии (per modum habitus), вещи всех [аристотелевых] категорий — качество, количество и прочие — могут быть обозначены с помощью существительного» (цит. по [10, 125]). Категория существительного не соотносится с неким естественным классом вещей (например, с классом аристотелевых первых сущностей, если таковой можно себе вообразить), но скорее с классом вещей, о которых может быть нечто высказано. Среди этих «вещей» обнаружатся такие, как время, движение, событие, отсутствие, фикция… Таким образом, грамматика изучает не сущее, но языковую концептуализацию сущего, в которой всегда есть элемент произвольности, «искусности», независимости от естественного порядка вещей, описываемого с помощью категорий. «Искусным» является, например, порядок частей речи в предложении. И вовсе не случайно, что Аристотель молчит как раз на тему синтаксиса, словно бы обходя стороной собственное измерение языка, впервые тематизированное стоиками.

Провозглашая глубокую укоренённость грамматики в порядке вещей, на практике Роберт Килуордби и Роджер Бэкон включают в научное рассмотрение языка любой дискурс, в котором значение обусловлено грамматической структурой, в том числе и фигуративный, в котором отклонения от правил (figura constructionis) приводят не к абсурду, а к выражению особого значения, подразумеваемого говорящим (intentio proferentis). Апелляция к intentio proferentis — зачастую всего лишь способ прояснения некой обобщённой телеологии языковых функций (так, безличный глагол служит для выражения действия, агент которого неизвестен). Вместе с тем и Бэкон, и Килуордби принимают теорию «двух языков» — повседневного и научного, пригодного для выражения и передачи знания. Этот последний создаётся путём преобразования повседневной практики в искусство. Получается, что только сделав и без того произвольный, «искусный» язык ещё более искусственным, можно достичь подлинно научного, исключающего всякую случайность соответствия языка естественному порядку вещей. Что касается научности самой грамматики, то здесь Килуордби черпает методологическое вдохновение скорее из Никомаховой Этики Аристотеля, нежели из Метафизики или Второй Аналитики: «Заключение Аристотеля, что знание — об общем, применимо только к демонстративному знанию, и относится к спекулятивной части философии, в которой производятся доказательства, а не к активной [части] философии, в которой ничего не обосновывается доказательно, чему Аристотель и учит в Этике» (цит. по [10, 128]).

Согласно Килуордби, различие единичного, данного в чувствах, и умопостигаемого общего — лишь в степени общности, так что о причинах любой вещи можно составить позитивное и истинное знание. Человек, овладевший искусством грамматики, способен описать общую структуру некой языковой реалии (например, безличного), обосновывающую конкретное поведение той или иной языковой единицы, хотя может и не иметь в виду никакого конкретного примера. Но если он знает, предположим, как на латыни составить безличное предложение «Это касается (важно для) короля», а именно как «Interest regis», то в этом отдельно взятом выражении он будет способен распознать проявление общей структуры (безличный глагол требует существительного в родительном падеже). В уже упомянутом смысле разграничения спекулятивного и активного знания грамматика, несомненно, является активной наукой.

Итак, теоретики grammatica universalis вовсе не руководствовались каким-то единым научным методом для построения своей науки. Аналогии Род/Вид, Субстанция/Акциденция или Материя/Форма носят скорее дидактический характер, и их не надо понимать как утверждения метафизика, поскольку метафизик имеет дело с сущим как таковым, а здесь описываются формы и способы данности этого сущего в речи. Новая наука вовсе не базируется на системе категорий Аристотеля, и она не претендует на статус демонстративного или спекулятивного знания. Однако при переходе от grammatica universalis к grammatica speculativa ситуация существенно меняется.

Согласно модисту Иоанну Датчанину (трактат датируется примерно 1280 годом), подлинным предметом грамматики являются modi construendi, а уже потом — modi significandi, поскольку они являются источниками первых. Иоанн пишет: «Вещь, существующая вне интеллекта, обладает рядом свойств, как то: быть единым или быть множественным, быть активным или быть пассивным, быть истоком или быть конечным результатом, быть в себе или быть в другом и так далее. Все эти свойства суть modi essendi, поскольку они находятся в res extra intellectum. Затем, когда интеллект постигает вещь и со-постигает эти её свойства, вещь перестаёт быть внешней интеллекту и становится res intellecta, а её свойства теперь называются modi intelligendi. Затем интеллект, желая обозначить для других познанное им, налагает звук для обозначения постигнутой вещи и со-обозначения со-постигнутых свойств этой вещи. Теперь та же самая вещь называется res significata… А все свойства…, поскольку теперь они выражены или обозначены в звуке, называются modi significandi или consignificandi данного выражения» (цит. по [10, 111 — 112]).

В этой схеме modi construendi представляют собой разнообразные возможности комбинирования (constructio), на каком бы уровне сложности они ни находились. Наибольший интерес представляет завершающая комбинация выражений в синтаксическую структуру, позволяющая выражать и передавать научное знание. Процесс порождения модусов конструирования из модусов обозначения Иоанн представляет следующим образом. Допустим, Сократ белый. Тогда Сократ суть, и может быть понят, как человек, как Сократ, как белый, а также как индивид и как субстанция, в противоположность белому, которое находится в чём-то ином как качество. Эти формы бытия и пути постижения двоякого рода: 1) те, что определяют, что за лицо или какого рода вещь Сократ суть или какими качествами он обладает, например быть человеком, быть Сократом, быть белым. 2) те, что относятся к логической структуре реальности: быть индивидом, быть чем-то, что находится в ином. Такие звуки, как Сократ, человек, белый, предназначенные интеллектом быть знаками его концептов и через них указывать на внешние вещи, выражают оба типа свойств. Свойства первого типа относятся к лексическому содержанию, это всего лишь вопрос конвенции. Грамматиста интересует только второй тип свойств — таких, как быть субстанцией или находиться в субстанции, быть общим для многих или быть индивидом. Такого рода свойства и есть модусы бытия, modi essendi, со-постигаемые и со-означаемые вместе с самим бытием. Согласно Иоанну, существительные со-означают свои означаемые в модусе бытия-в-себе-самом (per modum essentiae in se), прилагательные — в модусе бытия-в-другом (per modum essentiae in alio). Слова Сократ и Сократов означают одну и ту же вещь, но со-означают разные модусы её бытия. Все модусы бытия некой вещи полагают естественный предел видам выражений, способных указывать на эту вещь, следовательно, не всякий вид выражения можно применить к каждой вещи. Типичный для некоторого функционального класса выражений модус обозначения определяет синтаксический потенциал членов этого класса, то есть диапазон возможных модусов конструирования. Модусы обозначения соответствующих частей речи определяют, является ли данная последовательность знаков правильно построенной или нет (см. [10, 112 - 113]).

Рассуждая о тождестве вещи внешней, познанной и обозначенной, Иоанн использует две метафоры: уже известную нам метафору Субстанция/Акциденция, близкую по смыслу к различию реального и формального тождества (Сократ на рынке, Сократ в хоре и Сократ в церкви реально тождественны, но формально различны), и метафору естественного знака (познанная вещь — знак внешней вещи, а обозначенная — знак познанной в той же мере, в какой дым — знак огня). Последняя метафора влечёт серьёзные онтологические импликации. Если Иоанн рассуждает de re, то есть просто говорит о самотождественности конкретной единичной вещи, тогда метафора естественного знака становится избыточной. Значит, он хочет сказать нечто иное. Будем рассуждать так: вещь суть индивид в своём внешнем бытии, но в уме она может существовать только как универсалия. Значит, признаки единичности и общности не существенны для бытия той самой искомой вещи, которая суть одновременно вещь внешняя, вещь познанная и вещь обозначенная. По аналогии с тем, как Человек суть одновременно Иван, Пётр, Павел и т. д., и во всех единичных людях он тождественен, то есть Пётр как человек ничем не отличается от Павла как человека, так и все три рассматриваемые вещи как вещи тождественны, разделяя общую природу «вещности». Примерно так и рассуждает Иоанн: «Сама по себе вещь ни единична, ни универсальна. Такие предложения, как Человек есть вид, указывают на эту вещь как она есть сама по себе, способная стать как единичной, так и универсальной» (цит. по [10, 115]). Предложение Человек есть вид, приводимое Иоанном в качестве примера, обычно используется в средневековой логике для иллюстрации того, как следует использовать термины второй интенции (вид, род, отношение и пр.). При этом входящий сюда термин человек понимается либо как термин первой интенции, то есть знак для внешних вещей, либо как термин второй интенции, то есть знак для термина человек первой интенции. При таком номиналистическом понимании аргумент Иоанна обретает какой-то смысл, поскольку человек — это либо знак для вещей вне интеллекта, либо знак для концептов, и сама возможность его двойной интерпретации, возникающая благодаря одинаковому его выражению в языке независимо от его статуса как концепта — достаточное условие для апелляции к некой абстрактной вещи человек, присутствующей и в единичной вещи, и в общем понятии, и в языковом знаке. Тогда вещь познанная как определённое состояние абстрактной вещи может служить естественным знаком для вещи внешней как другого состояния той же вещи подобно тому, как «последующее состояние есть знак предшествующего состояния, как моё присутствие в доме есть знак того, что до этого я в него вошёл» (цит. по [10, 114]).

Учитывая эти онтологические интуиции, становится понятным утверждение модиста Иоанна о том, что грамматика — это не scientia sermocinalis. Знание, которое она получает — это состояние (habitus) ума, некий принцип действия, распространяемый на всё сущее, так как мы можем создать грамматически законченное высказывание о любом сущем, в том числе о состояниях ума или о звуках языка. Аргумент о том, что правильность и совершенство выражения могут быть достигнуты и без знания о modi significandi, Иоанн отклоняет с помощью аристотелевского различения мнения, опыта и искусства как знания об общем. Это ещё одна аналогия, призванная укрепить грамматику в её научном статусе.

Становление спекулятивной грамматики как науки в аристотелевском смысле обосновывается ещё и следующим аргументом. Книпкенс пишет: «В течение тринадцатого века понятийный аппарат грамматики, основанный на старой логике и метафизике, был заменён аппаратом, основанным преимущественно на физике… Из синтаксиса постепенно уходят понятия управления (regimen) и требования (exigentia), а на смену им идут понятия зависимости (dependentia) и завершения (terminatio), основанные на фундаментальных физических категориях движения (motus) и покоя (quies)» [9, 248]. Забывается, что физика Аристотеля — это и есть метафизика в чистом виде, а другой физики в то время пока не существовало. В частности, аристотелевское понятие движения — это понятие об осуществлении возможного сущего, которое завершается состоянием покоя — осуществлённостью того или иного сущего. Скорее, здесь можно говорить о тенденции отрыва понятийного аппарата грамматики от системы аристотелевских категорий. Так, если у Присциана имя обозначает субстанцию или качество, то в XIII веке в определении имени идея состояния и покоя (habitus и quietis), а также идея сущего (entis) сменяет идею субстанции, а идея определённого усмотрения (apprehensio determinata) — идею качества. В определении глагола на место actio и passio приходят esse (бытие), fieri (становление), successio (последовательность), fluxus (изменение), motus, distantia (отделённость от агента действия). Модисты оказались в русле этих изменений. Разрыв с системой категорий происходит по той же причине, которую приводит Килуордби: многие имена явно не обозначают никакой субстанции (ничто, лишение, отрицание, выдумка) или качества (Бог, материя). Зато все они представляют нечто как сущее для ума и обозначают таким образом, как если бы оно было сущим. То есть обозначают не что-то, но в определённом модусе — а именно в модусе сущего (modus entis) (см. [8, 133 — 136, 196 — 204]).

Модисты широко используют ещё одну аналогию — Материя/Форма. Эта аналогия позволяет выстроить последовательность от vox через dictio и pars orationis к constructio. Кроме того, любой отдельно взятый модус может быть описан с помощью этой аналогии: материальное начало выступает здесь как принцип общности, формальное — как принцип индивидуации. То же касается любой части речи и конструкции в целом. Таким образом, научная модель, на которой базируется спекулятивная грамматика, также состоит из ряда аналогий, позаимствованных у Аристотеля. Отличие модистов от Килуордби в том, что они придают своей науке спекулятивный статус, настаивая на единстве и универсальности её предмета, а также на демонстративном и общем характере получаемого знания.

Итак, если философия Аристотеля — это наука о сущем как таковом, то есть о сущности, то спекулятивная грамматика — это наука о сущем, как оно выражается в абстрактном языке, а именно о модусе, который один и тот же в бытии, в познании и в обозначении. Modus essendi — это то, каким образом некое сущее есть то, что оно есть. Разница между «есть» и «есть некоторым определённым образом» — это разница между сущим как таковым и сущим, поскольку оно выражено так или иначе.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аристотель. Сочинения в четырёх томах. Том 1. М., 1975.
2. Аристотель. Категории. М., 1939.
3. Булыгина Т. В., Шмелёв А. Д. Языковая концептуализация мира. М., 1997.
4. Грошева А. В. Грамматические учения западно-европейского средневековья // История лингвистических учений. Средневековая Европа. Л., 1985.
5. Коплстон Ф. Ч. История средневековой философии. М., 1997.
6. Перельмутер И. А. Грамматическое учение модистов // История лингвистических учений. Позднее средневековье. Спб., 1991.
7. Степанов Ю. С. Язык и метод. М., 1998.
8. Bursill-Hall G. L. Speculative Grammars of the Middle Ages. The Hague, Paris, 1971.
9. Kneepkens C. H. The Priscianic Tradition // Sprachtheorien in Spätantike und Mittelalter. Tübingen, 1995.
10. Sirridge M. The Science of Language and Linguistic Knowledge: John of Denmark and Robert Kilwardby // Sprachtheorien in Spätantike und Mittelalter. Tübingen, 1995.
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments