лена (asta) wrote in ru_middle_ages,
лена
asta
ru_middle_ages

Category:

Дети в эпоху высокого Средневековья (первая часть)

«Дети имеют мягкую плоть и гибкие, податливые тела, проворство и легкость в движениях, и их легко обучать. Они живут без мысли и без забот Их легко рассердить и легко порадовать, и они легко прощают...

Дети часто имеют дурные привычки, и думают только о настоящем, пренебрегая будущим. Они любят игры и пустые занятия, не обращая внимания на то, что выгодно и полезно. Они считают важными дела, которые не имеют значения, и неважными важные дела. Они хотят того, что неправильно и вредно, и скорее воспринимают рисунки детей, нежели рисунки взрослых. Они больше плачут и рыдают от потери яблока, нежели от потери наследства. Они забывают о милостях, оказанных им. Они желают все, что видят, и требуют его, и рвутся к нему.

Они любят разговаривать с другими детьми и избегают общества стариков. Они не держат секретов, но повторяют все, что видят и слышат. Внезапно они смеются, внезапно они плачут и постоянно вопят, болтают и смеются. Они едва-едва молчат во сне. Вымытые, они снова пачкаются. Когда их матери моют их и расчесывают им волосы, они брыкаются и раскидываются и колотят руками и ногами и сопротивляются изо всей силы. Они думают только о своих животах, всегда желая есть и пить. Едва они встают с постели, как уже жаждут пищи». Такими словами выразил средневековое восприятие детей францисканский монах 13 в., известный как Бартоломей Английский, в своей энциклопедии «О свойствах вещей».

Он также описал свои наблюдения о взрослении и развитии детей: «Верхняя часть туловища ребенка больше и тяжелее, чем другие части. Поэтому младенец сначала ходит на руках и ногах, затем он постепенно поднимает свое тело прямо, потому что верхняя часть сокращается и в результате становится легче, тогда как нижняя часть растет и делается тяжелее».

Средневековые энциклопедии говорят о детях отдельно от взрослых, в медицинских разделах, поскольку они нуждаются в особом уходе. Средневековое право, будь то римское, каноническое или обычное, также выделяет детей в особую категорию, наделенную личными и имущественными правами, которые в период малолетства требуют опеки. Само понятие малолетства подразумевало уязвимость и потребность в специальной защите.

Теория Ф. Арьеса 1960 г. о средневековом восприятии детей как маленьких по росту взрослых частично основывалась на его наблюдении, что в средневековом искусстве дети одеты так же, как взрослые. Но это не совсем верно. На рукописных миниатюрах детская одежда проще и короче туалетов взрослых. Мальчики носят рубашку, рейтузы и кафтан, девочки — платье и тунику. Миниатюры изображают детей играющими в мяч, плавающими, стреляющими из лука, управляющими марионетками, наслаждающимися кукольными представлениями — круг развлечений, типичных для детей во все времена. В своей истории графов Гвинес, Ламберт Ардрский рассказывает о том, что молодая жена графа, вероятно ей было 14 лет, все еще любила играть в куклы. Хронист Гиральд Камбрейский вспоминает, что его братья строили замки из песка (в то время как Гиральд, будущий монах, строил песочные монастыри и церкви).

«Правила для монахинь» 13 в. сравнивают огорчение монахини, когда ей кажется, что Господь оставил ее, с чувствами ребенка, играющего в прятки со своей матерью: «Она бежит прочь от ребенка и прячется, и оставляет его, предоставленного самому себе, и он озирается в поисках ее и зовет «Мама! Мама!» и может всплакнуть, и тогда она быстро бежит к нему с распростертыми руками и обнимает, целует его и утирает его слезы». Так и тогда, когда монахине кажется, что Господь отвернулся от нее, она должна «плакать и рыдать ему как малое дитя плачет своей матери», и он утешит ее.

В рассказе о лондонской жизни, написанном в 1180 г., Вильям Фитцстивен рассказывает, что делают во вторник на масляной неделе лондонские юноши, которые «уходят в поля играть в хорошо известную игру футбол». Каждая школа имеет свой собственный мяч, как и группы представителей разных профессий. Лондонские горожане, включая отцов мальчиков, выезжают верхом на лошадях, чтобы посмотреть игру и тем самым «возвратить себе молодость». Зимой мальчики играют на замерзшем Смитфилдовском болоте, разбегаясь и затем «расставив ноги и повернувшись боком», скользят по льду; другие садятся на большие куски льда, а их товарищи толкают их — «и если кто-нибудь из них поскользнется, все падают головой вперед». Третьи на коньках, сделанных из костей, отталкиваются шестами с железными наконечниками и «несутся вперед со скоростью птицы или стрелы из арбалета». Иногда конькобежцы бросаются друг на друга, ударяя своими шестами. Обычно один или оба падают и «та часть головы, которая соприкасается со льдом, обнажается до самого черепа». Часто случались переломы рук и ног, но мальчиков не останавливала опасность: юность — «это возраст, стремящийся к славе и жаждущий победы».

Энциклопедии и специальные трактаты — такие, как сочинение знаменитой Тротулы, преподававшей в 12 в. в медицинской школе Салерно, предписывали тщательный уход за новорожденными: в них содержались инструкции, как перевязывать пуповину, купать младенца, устранять слизь из легких и горла. Дети рождались только дома под присмотром повивальной бабки: больницы уже существовали, но они не предназначались для приема родов. Повивальные бабки принимали роды даже у королев и знатных дам, поскольку мужчинам запрещалось входить в. родильное помещение. Тротула рекомендовала натирать нёбо новорожденного медом, промывать язык горячей водой, «чтобы он мог правильнее говорить», и защищать ребенка в первые часы жизни от яркого света и громкого шума. Чувства новорожденного должны возбуждаться «различными картинками, тканями разного цвета и жемчужинами» и «песнями и мягкими голосами».

Уши новорожденного, предупреждает трактат, «следует прижать и немедленно придать им форму, и это надо делать постоянно». Его конечности следует обвязать свивальниками, чтобы они выпрямлялись. Тело младенца — «гибкое и податливое», по словам Бартоломея Английского, — считалось подверженным деформациям, в соответствии с «мягкостью природы ребенка», и легко искривляющимися из-за неправильного обращения.

Пеленались ли крестьянские дети, неизвестно. В своем исследовании дознаний коронеров, производимых среди английских крестьянских и городских семей низшего сословия, Б. Ханавальт выявила много случаев, в которых фигурировали новорожденные, но не нашла ни одного упоминания о пеленании. Гиральд Камбрейский сообщал, что ирландцы не следуют этой практике: они оставляют новорожденных «на милость безжалостной природе. Они не кладут их в колыбели и не пеленают, их нежным конечностям не помогают частыми купаниями и не придают им [надлежащую] форму какими-либо полезными способами. Повивальные бабки не используют горячую воду, чтобы поднять нос или прижать лицо, или удлинить ноги. Не получающая никакой помощи природа сама, по своему собственному усмотрению формирует и размещает части тела, которое она произвела на свет». К изумлению Гиральда, в Ирландии природа «формирует и отделывает [детские тела] до полной их мощи с красивыми прямыми телами и красивыми, с хорошими чертами лица».

В английских деревнях, которые называются в отчетах коронеров, младенцев держали в колыбелях у очага. В Монтайю, по-видимому, их часто носили с собой. «Однажды в праздник я стояла на площади в Монтайю с маленькой дочкой на руках, — свидетельствует Гийемет Клерже. Другая деревенская женщина описывает свадебный пир, на котором «я стояла у очага, держа на руках недавно родившуюся дочку» сестры жениха.

Жены крестьян и ремесленников сами выкармливали своих детей, если этому не мешали какие-то обстоятельства, например, служба матери. Когда Раймон Арсен из Монтайю пошла служанкой в семью в городе Памьере, она отдала своего незаконнорожденного младенца на воспитание в соседнюю деревню. Позднее, когда она стала наниматься на работу во время сбора урожая, она забрала ребенка с собой и отдала в другую деревню. Состоятельные же женщины в 13 в. прибегали к услугам кормилиц настолько широко, что руководства для приходских священников советовали противодействовать этой практике, поскольку она противоречит мудрости как Писаний, так и науки. Скульптуры в церквах и миниатюры в рукописях изображают Деву Марию, кормящую Иисуса, но проповеди и притчи не действовали на знать, которая продолжала приводить кормилиц в дом не только для того, чтобы вскармливать младенцев, но и ухаживать за подрастающими детьми. В замке Кенилворт каждый из детей Монфоров имел собственную няню.

Выбирая кормилицу, ответственные родители искали чистую, здоровую молодую женщину с хорошим характером и следили, чтобы она придерживалась правильного режима и диеты. Тротула из Салерно рекомендовала, чтобы она много отдыхала и спала, воздерживалась от «соленой, острой, кислой и вяжущей» пищи, особенно чеснока, и избегала волнений. Как только младенец мог есть твердую пищу, Тротула советовала, чтобы ему давали кусочки цыпленка, фазана или грудку куропатки «размером и формой как желуди. Он сможет держать их в руке и играть с ними и, посасывая их, будет глотать их понемногу».

Няня, писал Бартоломей Английский, занимает место матери и, как мать, радуется, когда радуется ребенок, и страдает, когда страдает он. Она поднимает его, когда он падает, утешает его, когда он плачет, целует его, когда он болен. Она учит его говорить, повторяя слова и «почти ломая свой язык». Она разжевывает мясо для беззубого младенца, шепчет и поет ему, поглаживает его, когда он спит, купает и умащает его.

Неотразимо привлекательную картину отношений между детьми и взрослым рисует биограф епископа Гуго Линкольнского (1140—1200 гг.), с которым «дети оказывались друзьями удивительно быстро и приходили к нему более охотно, чем к своим родителям». Когда святой епископ крестил шестимесячного младенца, новорожденный «выразил великое удовольствие своим телом. Маленький ротик и личико расслабились в длительной улыбке Затем он согнулся и распростер ручки, как будто собирался полететь, и двигал головой направо и налево... Потом он схватил его руку обоими ручками изо всех своих сил и поднес ее к своему личику, а затем начал ее лизать вместо поцелуя... Присутствовавшие были поражены необычным зрелищем совершенно счастливых в обществе друг друга епископа и младенца... Что мог увидеть младенец в епископе такого, что дало ему так много радости, если не Бога в нем?Что привлекло епископа к младенцу и заставило настолько важное лицо уделить столько внимания такому маленькому существу, если не знание великого, скрытого в столь маленькой оболочке? Епископ дал мальчику яблоко и несколько других вещей, которые обычно любят дети, но младенец отказался развлекаться с какой-либо из них. Он отверг их все и казался полностью поглощенным и завороженным епископом. С негодованием отталкивая руки няни, которая держала его, он пристально смотрел на епископа и хлопал в ладоши, все время улыбаясь».

Отец младенца, согласно Бартоломею, был представителем того поколения, чьей целью являлось преумножение рода с помощью сыновей, которые будут «сохранять его через его потомков». Такой отец будет ограничивать себя в пище, только чтобы вырастить сыновей. Он глубоко интересуется их образованием, нанимая лучших учителей и, чтобы пресечь возможную дерзость, «не обращается [к ним] с веселым видом», хотя любит их, как самого себя. Он работает, чтобы преумножить богатство и увеличить наследство сыновей и насытить их в юности так, чтобы они могли насыщать его в старости. Чем больше отец любит сына, «тем более усердно он обучает [его]», причем усердие отнюдь не исключает наставлений с помощью розог. «Когда отец его особенно любит, то ему не кажется, что он любим, потому что он постоянно угнетен нагоняями и побоями, ради того, чтобы он не стал дерзким».

В то же время продолжало существовать детоубийство, хотя оно и не было теперь обычным способом контролировать рождаемость, как в древнем мире. Церковные суды в Англии и других странах налагали за него наказания от традиционных публичных покаяний и строгого поста на хлебе и воде до бичевания. Более суровая кара предполагалась в тех случаях, когда родители не были женаты, то есть прелюбодействовали, в то время, как женатым родителям разрешалось очиститься с помощью клятвы в невиновности и представлении свидетелей, подтверждающих честность обвиняемых.

Отношение средневекового законодательства к детоубийству отличалось от современного в двух моментах: детоубийство рассматривалось как «нечто меньшее, чем убийство», но, с другой стороны, как нечто худшее, чем небрежность, приведшая к смерти. Тем самым внимание церкви было обращено не только на грех родителей, но и на благополучие ребенка. Родители не только должны были иметь добрые намерения, но и заботиться о ребенке в действительности. Б. Ханавальт встретила в исследованных ею записях коронеров только два возможных детоубийства среди 4000 случаев убийств. В одном случае две женщины были обвинены в том, что они утопили в реке трехдневного младенца по просьбе матери, ее сына и дочери; все были оправданы. Во втором — новорожденная девочка, у которой не была перевязана пуповина, была найдена утопленной в реке, ее родители остались неизвестны. Гипотеза о том, что иногда под видом несчастного случая скрывается детоубийство, не подтверждается соотношением полов детей, погибших случайно; классическое пренебрежение младенцами женского пола должно было бы выразиться в преобладании несчастных случаев с девочками; в действительности же 63% детей, умерших в результате несчастного случая, — мальчики.

Конечно, нередко к фатальному исходу приводило небрежение родителей. В одном случае, приведенном в записях коронеров, отец был в поле, а мать пошла к колодцу, когда загорелась солома, устилавшая пол; в результате ребенок в колыбели сгорел. Такие трагедии могли быть вызваны цыплятами, копошившимися около огня и подобравшими горящую веточку, или угольком, попавшим на крыло цыпленка. Другие домашние животные также были опасны. Даже в Лондоне забредшая однажды в семейный магазин свинья, смертельно укусила месячного ребенка.
Выбравшись из колыбели, дети подвергались другим опасностям: колодцы, пруды, канавы; кипящие кастрюли и чайники; ножи, косы, вилы — все это угрожало ребенку. Несчастные случаи происходили, когда они оставались одни, а родители уходили работать, когда за ними присматривали старшие сестры и братья и даже когда родители были дома, но занимались делами. Когда однажды некие отец и мать выпивали в таверне, забравшийся в их дом человек убил двух их маленьких дочерей. Записи дознаний отражают негативное отношение судей к небрежению родителей или старших братьев и сестер: ребенок находился «без кого-либо, кто бы присматривал за ним» или «оставался без присмотра». Пятилетний мальчик характеризовался как «плохой опекун» для младшего ребенка.

Исследование Б. Ханавальт выявляет и такие случаи, когда родители отдавали свои жизни ради детей. Одной августовской ночью в 1298 г. в Оксфорде от свечи загорелась солома на полу. Муж и жена выскочили из дома, но, вспомнив о своем младенце-сыне, жена «бросилась обратно в дом, чтобы найти его, но сразу, как только она вбежала, она была одолена огромным огнем и задохнулась». В другом случае был убит отец, защищавший дочь от изнасилования.

Выражение родительских чувств к детям трудно обнаружить при немногочисленности того типа источников, в которых обычно воплощаются чувства вообще: мемуары, личные письма и биографии. Но расследование инквизиции в Монтайю дает много картин родительской привязанности. Дама из Шатовердена оставила свою семью, чтобы примкнуть к катарам, но едва могла перенести прощание с ребенком в колыбели: «Когда она увидела его, она поцеловала ребенка, и дитя начало смеяться. Она пошла из комнаты, где лежал младенец, но вернулась снова. Ребенок снова начал смеяться, и так продолжалось несколько раз, так что она не могла заставить себя оторваться от ребенка. Видя это, она сказала служанке: "вынеси его из дома"». Только все подавляющее религиозное убеждение, за которое она позднее и погибла на костре, могло разлучить эту женщину с ее ребенком.

Утрата ребенка вызывала не только эмоциональные проблемы, но и их тоже. Хорошим примером отцовских чувств является реакция Гийома Бене, крестьянина из Монтайю, который сказал утешавшему его другу: «Я потерял все, что имел, из-за смерти моего сына Раймона. Не осталось никого работать на меня». И, плача, Гийом утешал себя мыслью, что его сын причастился перед смертью и, может быть, находится «в лучшем месте, нежели я теперь».

Религия катаров утешала горюющих родителей верой в то, что душа может возродиться в более позднем ребенке, возможно, их собственном. Пьер Остац, бейлиф из Орнолака, утешал женщину, потерявшую четырех сыновей, говоря ей, что она получит их снова, «потому что ты еще молода. Ты снова забеременеешь. Душа одного из твоих умерших детей войдет в новый зародыш». Другая женщина начала «рыдать и стенать», найдя мертвым своего маленького сына, который спал рядом с ней в постели. Пьер сказал ей: «Не плачь. Господь даст душу твоего мертвого сына другому ребенку, которого ты зачнешь, женского или мужского пола. Или же его душа найдет хороший дом где-нибудь еще».

Одна супружеская пара катаров, Раймон и Сибилл Пьер из деревни Арке, чья новорожденная дочь Жакот серьезно заболела, решили причастить ее, что обычно делалось для лиц, достигших того возраста, когда происходящее понятно. После того, как причастие было дано, отец был удовлетворен: «Если Жакот умрет, она станет Божьим ангелом». Но мать испытывала иные чувства. Перфект велел не давать младенцу молока или мяса, запрещенных избранным катарам. Но Сибилл «не могла этого больше выдержать. Я не могу позволить моей дочери умереть у меня на глазах. Поэтому я дам ей грудь». Раймон был в ярости и на некоторое время «перестал любить ребенка, и он также перестал любить меня на долгое время, пока позднее не признал, что ошибался». Признание Раймона совпало с отказом всех жителей Арке от учения катаров. Ребенок прожил еще год, а затем умер.

Средневековые дети не переживали продолжительного периода формализованного взросления, который разработали современные системы образования, и к детям обычно относились как к ответственным взрослым с момента наступления половой зрелости, на что указывает ранний возраст, при котором мальчики и девочки считались правомочными давать согласие на брак, и еще более ранний возраст, в котором происходило обручение. Брачный контракт часто скреплялся передачей будущей невесты или, реже, будущего жениха в резиденцию его или ее будущих свойственников. Изабелла Ангулемская была обручена с Гуго IX де Лузиньян и привезена в замок Лузиньянов к юго-западу от Пуатье. Но когда ей исполнилось 12 лет, король Иоанн Английский вынудил ее отца забрать ее обратно в Ангулем, чтобы Иоанн мог жениться на ней и увезти ее в Англию. У Иоанна и Изабеллы была дочь по имени Джоан, которую в 10 лет обручили с молодым сыном бывшего жениха Изабеллы. Джоан пересекла Ла Манш и поселилась в Лузиньяне. Но несколькими годами позже король Иоанн умер, и Изабелла решила выйти замуж за молодого Гуго Лузиньяна сама. Дочь Джоан была обещана шотландскому королю, и после длительной тяжбы из-за приданого матери и дочери обе вышли замуж; Джоан в это время было 16 лет.

Браки детей заключались исключительно в аристократической среде, крестьяне и ремесленники не нуждались в этом. Не возлагали они и взрослых ролей на своих детей. Б. Ханавальт сделала наблюдение, что в возрасте между четырьмя и восьмью годами крестьянские дети были в основном заняты детскими играми, и обычно только после 8 лет им начинали поручать различную работу, чаще всего домашнюю: мальчики следили за овцами или гусями, пасли или поили быков и лошадей, подбирали колоски после жатвы; девочки собирали дикие фрукты, приносили воду, помогали готовить. Став юношами, мальчики присоединялись к отцам в поле.

Некоторые юноши из всех классов, знати, ремесленников, крестьян, покидали дом, чтобы получить образование, приобрести трудовые навыки или стать слугами. Сыновей и дочерей знати отправляли в другие аристократические усадьбы, часто родственников, чтобы сыновья овладевали навыками рыцарей, а девушки обучались правилам обхождения. Когда 20-летний Вильям Маршал отбывал в Нормандию, чтобы стать оруженосцем, он, как сообщает его биограф, плакал, расставаясь с матерью, братьями и сестрами, как современный юноша, уезжающий в школу-пансионат.

Городской мальчик мог жить и столоваться в доме мастера, у которого он служил подмастерьем, а его родители платили за его содержание. Большинство гильдий запрещало мальчикам становиться подмастерьями у собственных отцов, поэтому обучение ремеслу предполагало, что мальчик рано покинет родительский дом. Мальчиков из среднего сословия, которые ходили в школу, обычно отдавали в ученики сразу после того, как они овладевали грамотой: образование было роскошью, тогда как знание дела или ремесла обеспечивало жизнь. В 1248 г. марсельский юрист отправил своего сына учеником к меняле на два года; он выплачивал значительную сумму денег и зерна за «хлеб и вино и мясо» и другие необходимые вещи для Гийома, а также обещал хозяину возмещение, если юноша причинит ему какой-либо ущерб. Отношения, между мастером и учеником, по мнению С. Трапп, были «полуродительскими», причем особое внимание уделялось воспитанию уважения к авторитету мастера. Подмастерья подлежали телесным наказаниям, причем наказания оговаривались в соглашении, «как будто это была обязанность мастера, а не его право». Ученик должен был учиться усмирять свой характер и держать себя в руках перед старшими. Если ему казалось, что с ним плохо обращаются, он мог обратиться в гильдию мастера.

Незаконным детям часто уделялось такое же внимание, как и законным, включая образование через ученичество; иногда они могли и унаследовать имущество. Гентский кожевник по имени Гизельбрехт де Скутит, живший в 14 в., имел долголетнюю связь с женщиной, которая подарила ему шестерых детей. Его жена детей не принесла, и на смертном одре Гизельбрехт оставил значительное наследство всем шестерым и отдал старшего сына в ученичество к кожевнику, так, чтобы в своей профессии он мог последовать за отцом: гильдия кожевников не дискриминировала незаконнорожденных.

Крестьяне, мужчины и женщины, иногда оставляли, дом, чтобы стать слугами. Крестьянин мог в сущности продать дочь хозяину, который единовременно выплачивал ему умеренную сумму, кормил, одевал и давал ей жилье, а ее небольшое жалование собиралось в приданое. Когда девушка достигала брачного возраста, наниматель должен был найти ей жениха, или она могла вернуться домой, чтобы выйти замуж. Мальчики тоже могли пойти работать в манор или в семьи других крестьян. Однако, на основании записей коронеров Б. Ханавальт делает вывод, что подобный период службы «еще не был установившимся обычаем» для молодых людей.

Источник: Фрэнсис и Джозеф Гис «Брак и семья в Средние века»
Tags: Жизнь и обычаи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments