лена (asta) wrote in ru_middle_ages,
лена
asta
ru_middle_ages

Categories:

Дети в эпоху высокого Средневековья (вторая часть)

Школы 13 в. обучали латинской книжности только тех, кто намеревался стать клириком. Знатный или крестьянский мальчик мог жить при кафедральной школе, такой, как шартрская, набор предметов в которой описан Иоанном Солсберийским, секретарем Томаса Бекета. Школьная программа, разработанная в начале 12 в. знаменитым Бернаром Шартрским, включала латинскую грамматику, латинских классиков и философию. Учителя посвящали утренние часы чтению и интерпретации латинских авторов, середину дня грамматике, а вечера — философским обсуждениям; день завершался молитвой. Каждый день каждый ученик должен был прочесть наизусть часть того, что он выучил накануне, «так что каждый последующий день становился учеником предыдущего». От учащихся требовалось писать сочинения, подражая авторам, которых они изучали. Чтобы чтение не проходило мимо и не «торопилось улететь, как пришпоренное», каждый ученик должен был ежедневно выучивать наизусть стихотворение или рассказ и прочитывать его. При плохом ответе учеников пороли.

Послушников обучали в монастырских школах. Хотя дисциплина в них была очень строгой, в этих школах уже с начала монастырского движения использовались педагогические методы, которые представляли собой значительный шаг вперед по сравнению с римским и варварским обществами. По мнению французского медиевиста П. Рише, от учителя монастырской школы требовали умеренности и благоразумия в обращении с детьми, он должен был осуществлять власть, показывая хороший пример, а не повышая голос. Бенедиктинец Павел Диакон, живший в 8 в., писал, что телесные наказания приносят больше вреда, чем пользы, и советовал наказывать самих учителей, проявивших жестокость. Детей надлежало удобно одевать, хорошо кормить и содержать зимой в тепле. Они должны были иметь час отдыха каждый день и даже, в качестве награды за хорошее поведение, получать сладости за обедом.

Монастырские школы учитывали как физическую, так и душевную хрупкость детей. Монастырский устав, составленный Ланфранком, архиепископом Вильгельма Завоевателя, для кафедрального монастыря в Кентербери, к каждой обязанности взрослого делал примечание, в котором указывал модификацию этой обязанности для детей. Взрослые должны были есть только после вечерни, но проголодавшиеся дети могли есть и раньше. К ним не могло применяться наказание в виде воздержания от еды и питья. С другой стороны, они находились под строгим надзором учителя день и ночь и, конечно, их били.



Image du monde, 14 в.

Св. Ансельм, преемник Ланфранка в качестве настоятеля монастыря в Беке, Нормандия, удивил своих современников, не поддерживая телесные наказания. Биограф святого рассказывает, как другой настоятель пожаловался Ансельму на то, что мальчики из его монастыря неисправимы и день ото дня становятся все хуже, несмотря на то, что «мы никогда не прекращаем бить их, ни днем ни ночью».

— Вы никогда не прекращаете бить их? — спросил Ансельм. — Кем же они станут, когда вырастут?

— Глупыми негодяями, — ответил настоятель.

Ансельм осудил его: «Из людей вы взращиваете животных. Скажите же мне, господин аббат, если вы сажаете росток дерева у себя в саду и тут же сжимаете его со всех сторон так, что у него нет места распустить ветви, что за дерево окажется у вас спустя годы, когда вы выпустите его из заточения?»

— Бесполезное дерево, конечно, потому что его ветви будут перекручены и узловаты.

— А чья это будет вина, как не ваша, за то, что дерево содержалось столь противоестественно? Без сомнения, это именно то, что вы делаете с вашими мальчиками. Причащением они посажены в сад церкви, чтобы вырасти и приносить плоды Господу. Но вы так запугиваете их и окружаете со всех сторон угрозами и ударами, что они полностью лишены свободы. И, будучи столь неблагоразумно угнетаемы, они питают и приветствуют и вынашивают в себе зло и дурные мысли, как тернии, и лелеют эти мысли так страстно, что упрямо отвергают все, что может способствовать их исправлению. Поэтому, не ощущая ни любви, ни жалости, ни доброжелательства, ни нежности с вашей стороны, они верят, что все ваши действия происходят от ненависти и злобы к ним. Результат прискорбен: по мере того, как растут их тела, усиливается и их ненависть вместе с их склонностью ко злу — и вот они готовы к любым нечестным поступкам и пороку.

Почему, вопрошает Ансельм, этот настоятель был так настроен против мальчиков? Разве они не были плотью и кровью, как и он сам? Разве он бы хотел, чтобы с ним обращались, как с ними, чтобы он стал тем, чем станут они? Ансельм сравнивает роль учителя с ювелиром, который обрабатывает листки драгоценного металла мягким искусным давлением, а не ударами. Учитель должен применять ободрение, отеческое сочувствие и мягкость.

Настоятель утверждал, что они «делают все, чтобы насильственно привить им здоровые и мужественные привычки». Ансельм объясняет: «Хлеб и другая твердая пища» хороши для тех, кто достаточно повзрослел, чтобы есть ее, но если кормить такой пищей грудного ребенка и не давать ему молока, он «скорее умрет от голода, чем окрепнет на такой диете». Слабая душа нуждается в молоке: «мягкости, доброте, сострадании, веселом ободрении, любовной снисходительности и многом другом подобном».

Другой церковный деятель конца 11 в., видимо, связал терпимость Ансельма к детям с церковными интересами. Четырем мальчикам благородного происхождения, обучавшимся в Рамсейском аббатстве, было позволено играть за пределами монастыря в определенное время, «они будут истощены жесткостью Устава, если не включить отдых». Во время одной из прогулок, они попытались звонить в колокола на колокольне и разбили обод одного из колоколов. Рассерженные монахи настаивали, чтобы аббат наказал их. Но настоятель отказался, так как урон был нанесен случайно, а не по злому умыслу. Он мудро добавил, что поскольку мальчики благородного происхождения, они, возможно, воздадут аббатству стократ, когда «достигнут возраста зрелости».

Вплоть до конца Средневековья немногие записанные сведения о детстве содержатся в житиях святых и церковных деятелей. Одним из них является биография св. Петра Дамиани (1007—1072 гг.), написанная его учеником Иоанном из Лоди. Петр родился в Равенне у матери, «измученной беременностями». Его семья была настолько многочисленна и так бедна, что его старший брат горько посетовал, что мать добавила к переполненному дому еще одного претендента на скудное наследство. Отчаявшаяся мать, говоря, что она совершенно несчастна и недостойна жить, полностью отвергла младенца и отказалась кормить его, держать его и даже касаться его. Ребенок, «брошенный прежде, чем он научился жить», так ослаб, что едва мог кричать; «только неслышный шепот вылетал из его едва трепещущей грудки». В этот момент вмешалась служанка из семьи Петра; она укоряла мать младенца за отсутствие материнского чувства, которое имеют и львицы, и тигрицы к своим щенкам. Как может христианка отвергнуть ребенка, созданного по образу Божьему и оформившегося в ее собственной утробе? Сняв с младенца пеленки, женщина обогрела его у огня и смазала его тело маслом, так что нежные ножки и ручки, обернутые припарками с растопленным жиром, розовели по мере того, как к ним возвращалось жизненное тепло, и красота младенчества расцвела снова». Материнские чувства пробудились, и мать Петра начала кормить младенца.

Несколькими годами позднее оба родителя умерли, и Петр был принят в семью того самого старшего брата, который возражал против его рождения. И брат, и его жена, которая выполняла роль мачехи, сурово обращались с ним, кормя его помоями, пригодными для свиней, одевая его в лохмотья, пиная и избивая его, и, наконец, они выгнали его из дома пасти свиней. Но затем другой, более добрый брат взял над ним опеку и окружил его любовью, которая, «казалось, превышает отцовскую любовь». Этот брат стал протоиереем Равенны и позаботился о карьере Петра, сначала учителя, а затем прелата и главы реформистского движения церкви 11 в.

Другой рассказ о средневековом ребенке, одно из немногих личностных повествований, дошедших до нас, — автобиография Гвиберта Ножанского, написанная около 1115 г. Его отец, рыцарь, происходил из семьи кастеляна в Клермонте, и Гвиберт был самым младшим из нескольких сыновей. Брак его родителей заключили, когда они были еще очень молоды, она — «едва ли достигла брачного возраста», а он был «сущим юношей». Хотя мать, видимо, была сексуально фригидной, Гвиберт утверждает, что она любила отца и после его смерти его имя «так часто звучало у нее на устах, что казалось, что ее ум не обращается ни к какому иному предмету».

Мать Гвиберта чуть не умерла при его родах — она рожала «почти всю Святую Пятницу» и часть Святой Субботы — и его отец и родственники дали обет на алтаре в церкви Девы Марии в Клермонте, что «если родится ребенок мужского пола, то его отдадут служить Господу и Богоматери, а если ребенок будет низшего пола, то и она будет отдана на то же служение». Немедленно родился ребенок, «и при этом своевременном рождении все возрадовались только спасению моей матери — ребенок же был таким ничтожным предметом».

Меньше, чем через год, отец Гвиберта умер. Его мать не вышла снова замуж, но она господствовала над детством Гвиберта. Он почитал ее совершенством женственности, и считал, что никогда не достигнет ее достоинств: она была красива, целомудренна, горда, сильна, умна и добродетельна. Она была «единственным личным владением, которое у меня было в мире», единственным человеком за всю его жизнь, с которым у него были близкие отношения. Болезненный ребенок, «слабый малыш, почти недоносок», первые годы жизни Гвиберт сосредоточил на себе внимание матери. Она окружила его няньками и облекала «мое тельце прекрасными одеждами, так что мне потворствовали, как сыновьям королей и графов». Когда он достиг шести лет и выучил «форму букв, но еще не мог складывать их в слоги», она наняла учителя, поставив условием, что он оставит всех других учеников и будет проводить свое время только с Гвибертом. Классной комнатой служил «обеденный зал в нашем доме». Между учителем и Гвибертом отношения сложились двойственные. С одной стороны, учитель «любил меня, как самого себя» и посвящал свое время ребенку с «бдительной заботой», и мальчик полагал, что отвечает ему тем же; с другой стороны, Гвиберт признает, что он был плохо подготовленным учителем, который осыпал его «градом ударов и грубых слов, заставляя меня выучить то, чему он не умел меня научить». Другие дети «бродили везде, где хотели, и им не возбранялось заниматься тем, что естественно для их возраста», а Гвиберту разрешалось только взглянуть на их игры.

Рднажды вечером, когда он пришел повидать мать «после более жестокой порки, чем я заслуживал», она спросила, был ли он выпорот в этот день. Ребенок не хотел быть сплетником и потому отрицал это. «Тогда она против моей воли сорвала мое нижнее белье и увидела почерневшие ручки и вздувшуюся кожу по всей спине с порезами от розог». Его мать «опечалилась до глубины сердца, обеспокоилась, взволновалась и заплакала от печали» и заявила, что он не должен становиться священником «и не надо больше страданий из-за образования». Но мальчик настаивал, что даже если он умрет на месте, он не бросит обучение.

Когда Гвиберту было 12, его мать неожиданно решила уйти из мира и стать чем-то вроде отшельницы, переехав в дом около монастыря Сен-Жермер. Одновременно, учитель Гвиберта стал монахом в том же монастыре. Гвиберта оставили с родственниками в замке Клермонт. Разлука с матерью вызвала щемящую боль у обоих. «Она знала, что я остаюсь круглым сиротой и нет никого, на кого я мог бы опереться, потому что как бы ни богат я был родственниками и свойственниками, но никто не давал мне любви и заботы, в которых так нуждается ребенок в таком возрасте Я часто страдал от отсутствия заботы о беспомощности нежного возраста, которую может дать только женщина». Он рисовал свою мать, проходящую мимо «крепости, в которой я находился», по дороге в Сен-Жермер, и испытывающую «невыносимую боль в своем разбитом сердце, [поскольку] она наверняка знала, что она жестокая и неестественная мать».

Гвиберт прошел бунтарский период, во время которого он увлекся «буйными развлечениями», подражая своим молодым кузенам, будущим рыцарям, в «их юношеском буянстве». Наконец, вмешалась его мать и попросила настоятеля принять его в монастырь послушником. В монастыре Гвиберт пережил обращение и решил стать монахом. Он оставался в Сен-Жермер 20 лет и покинул его, чтобы стать настоятелем Ножана.

Воспоминания Гвиберта рисуют привлекательную картину детства сына знатных родителей 12 в., предназначенного для церкви, но она не может характеризовать средневековое детство в целом. В недавнем исследовании детства святых 13 в. выявлены общие элементы, и некоторые из них напоминают опыт Гвиберта: все эти люди принадлежат к земельной знати или городскому патрициату; у многих было «эмоционально обедненное детство» из-за смерти родителей, отсутствия отцов, участвующих в войнах или крестовых походах; помещение детей у родственников или в монастыри; наконец, они могли страдать от невнимания в больших семьях. Воспитываемые матерями и нянями, многие нашли в церкви замену отцам.

Целью обучения средневекового клира и знати, как и обучения подмастерьев, было воспитание самоконтроля и уважения к авторитету. Во время своего послушничества в Сен-Жермере Гвиберт получил много пользы от советов и наставлений св. Ансельма, который несколько раз посетил монастырь и который «предложил обучить меня управлять своим внутренним я, и как получать совет законов разума для управления телом». Развивая свои собственные педагогические теории, Гвиберт рекомендовал, чтобы школьные учителя давали ученикам время расслабиться, разнообразили свои наставления. Самоконтроль был необходим в жизни, и потому ему следовало учить. Но нельзя ожидать от детей, чтобы они вели себя «как старики, которые полностью серьезны».

Источник: Фрэнсис и Джозеф Гис «Брак и семья в Средние века»
Tags: Жизнь и обычаи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments